Владимир Набоков. Истребление тиранов -
17 >
первоначальная безвестность, те потемки поэзии и печали, в
которых молодой художник был затерян на равных правах с
миллионом малых сих, его теперь притягивают, возбуждая в нем
волнение и благодарность -- судьбе, промыслу, а также
собственной творческой воле. Посещение мест, где он бедствовал
когда-то, встречи с ничем не замечательными
стариками-сверстниками полны для него такого сложного
очарования, что изучения всех подробностей этих чувств хватит
ему и на будущий загробный досуг духа.
И вот, когда я представляю себе, что наш траурный
правитель чувствует, соприкасаясь со своим прошлым, я
ясно понимаю, во-первых, что настоящий человек -- поэт, а,
во-вторых, что он, наш правитель, воплощенное отрицание поэта.
Между тем иностранные газеты, особенно те, что повечернее,
знающие, как просто мираж превращается в тираж, любят отмечать
легендарность его судьбы, вводя толпу читателей в громадный
черный дом, где он родился, где до сих пор будто бы живут такие
же бедняки, без конца развешивающие белье (бедняки очень много
стирают), и тут же печатается Бог весть как добытая фотография
его родительницы (отец неизвестен), коренастой женщины с
челкой, с широким носом, служившей в пивной у заставы.
Очевидцев его отрочества и юности осталось так мало, а те,
которые есть, отвечают так осторожно (меня, увы, не спросил
никто), что журналисту надобна большая сила выдумки, чтобы
изобразить, как сегодняшний властитель мальчиком
верховодствовал в воинственных играх или как юношей читал до
петухов. Его демагогические успехи трактуются, как стихия
судьбы,-- и разумеется много уделяется внимания тому темному
зимнему дню, когда, выбранный в парламент, он с шайкой своих