Владимир Набоков. Истребление тиранов -
18 >
приверженцев парламент арестовал (после чего армия, блея,
немедленно перешла на его сторону).
Легенда не ахти какая, но это все-таки легенда, в этом
оттенке журналист не ошибся, легенда замкнутая и обособленная
(то есть готовая зажить своей, островной, жизнью), и заменить
ее настоящей правдой уже невозможно, хотя ее герой еще жив;
невозможно, ибо он, единственный, кто правду бы мог знать, не
годится в свидетели, и не потому, что он пристрастен или лжив,
а потому, что он непомнящий. О, конечно, он помнит
старых врагов, помнит две-три прочитанных книги, помнит, как в
детстве кабатчик напоил его пивом с водкой, или как выдрал за
то, что он упал с верха поленницы и задавил двух цыплят, то
есть какая-то грубая механика памяти в нем все-таки работает,
но если бы ему было богами предложено образовать себя из своих
воспоминаний, с тем, что составленному образу будет даровано
бессмертие, получился бы недоносок, муть, слепой и глухой
карла, не способный ни на какое бессмертие.
Посети он дом, где жил в пору нищеты, никакой трепет не
пробежал бы по его коже, ниже трепет злобного тщеславия. Зато
я-то навестил его былое жилище! Не тот многокорпусный дом, где,
говорят, он родился, и где теперь музей его имени (старые
плакаты, черный от уличной грязи флаг и -- на почетном месте,
под стеклянным колпаком-- пуговица: все, что удалось сберечь от
его скупой юности), а те мерзкие номера, где он провел
несколько месяцев во времена его близости к брату. Прежний
хозяин давно умер, жильцов не записывали, так что никаких
следов его тогдашнего пребывания не осталось. И мысль, что я
один на свете (он-то ведь забыл эту свою стоянку,-- их было так
много) знаю, наполняла меня чувством особого