Анатолий Азольский. Монахи -
7 >
сих пор звучит там же усвоенная ими мелодия бытовой речи, что загодя дала
образы люлек, таза, в котором обмывались розоватые и пухлые тела, ложки, ко
рту подносимой, кухоньки, букваря, - все, все было услышано, переварено,
принято к использованию в недалеком будущем; в ладе родной речи впитались
жесты матери, привычки ее, и только русский ребенок может так вот тянуться к
матери, дергать ее юбку, прикладывать пятерню к носу, плакать навзрыд,
почесываться да лупить глаза на постройки, обычные вдоль железнодорожных
путей, - странная, однако, архитектура этих зданий, где живут под стук и
свистящий грохот люди, приставленные к стрелкам, шпалам и грузам, день и
ночь пропускающие мимо себя кусочки России, неторопливо двигавшейся не по
рельсам, а прокладывая никому не ведомую колею в истории, и это движение в
слепящую неизвестность, это ощущение рывков, слившихся в невесть кем
заданный путь, - это извечно поселено в каждого человека русских равнин,
страны, куда угодно летящей, но не к сытости и благополучию. Плохо живет
народ, плохо, но никогда уже не восстанет, не сбросит с себя властей. Потому
что печенками чует: это их удел, всей России удел жить так вот, от получки
до получки...
Государственный гимн услышался в перестуках колес, электричка
помножилась на сотни и тысячи зеленых вагонов, сновавших по рельсам,
многониточные колеи прорезали леса и пашни, захватив и сельцо, что в
трехстах километрах, на Ярославщине, и тропку, по какой когда-то бегал в
школу некий настырный мальчонка, и пропахший соснами класс, куда после
звонка входил, припадая на покалеченную ногу, учитель, предрекавший
взрослеющему юнцу великую будущность, с чем не согласна была "немка", так и
не сумевшая вколотить в шустрого школяра слабые и сильные спряжения