Анатолий Азольский. Лопушок -
3 >
оголец, тусклый взгляд которого ярче лампочки загорался при
виде железяк. С блажью этой родители смирились, благоразумно
полагая, что сбор металлолома на городских помойках убережет
мозги мальчика от гибельных для него умственных трудов.
Тишина царила за столом, лишь раздавался временами скрип
стула под грузным телом отца да шелесты тетрадочных листиков,
когда мать проверяла сочинения и диктанты. Иногда в печке
что-то взрывалось -- либо лопались томящиеся в жаре крупицы
пшеничной каши, либо стреляла перекалившаяся сковородка.
Неумеха мать вскакивала, летела к печи, гремела ухватами.
Подозрений на то, что нерадивый и неисправимый сын бросил в
угли крупную соль, не возникало и возникнуть не могло: столь
мизерные шумовые эффекты тот презирал, иное дело -- собрать из
рухляди мотор, чтобы оглушить им всю улицу, всю школу.
Была ли в детстве картошка, та самая, что много лет спустя
вторглась в его жизнь ураганом, болезнью, умопомрачением? Была,
конечно, но всего лишь необходимым и достаточным продуктом
питания. Гороховейцы жили картошкой и, объясняя тайну
деторождения, ссылались не на капусту, где пищал принесенный
аистом младенец, а на картофельную ботву. Горсовет прирезал к
дому участок в двадцать пять соток, три яблони и две буйно
плодоносящие груши прикрывали от взоров с улицы грядки с
картофелем, Андрюшу впрягали в работу ранней весной, вскапывал
землю и отец, гордившийся вековой связью с деревней, в связь
эту входили дед его и бабка, уже наученные ублажать огород
торфом и навозом. Окучивал же Андрей, торопливо пригребал землю
к основанию ботвы и спешил к помпе, украденной в пожарном депо.
Во второй половине сентября дружно, втроем, подгоняемые такой
же дружной работой всей улицы, выкапывали кусты; ботва