Анатолий Азольский. Затяжной выстрел -
16 >
знал он какой-то мелочи, пустяка, но незнание обнаружено командующим
эскадрой, не кем иным. Адмирал, человек тихий и немногословный, поднялся на
ходовой мостик, постоял рядом с лейтенантом, спросил о створных знаках
Новороссийской бухты и правильного ответа не получил. И ничего не сказал. Ни
словечка. И нет уже командира 6-й батареи, сидит в каюте на чемоданах.
Случись такое на офицерской учебе в кают-компании, капитан 2 ранга Милютин
врезал бы незнайке пять суток ареста при каюте -- в худшем случае, а в
лучшем посоветовал бы "славному артиллеристу" пересдать ему лично лоцию. Но
незнание выявлено командующим эскадрой -- н меры воздействия поэтому другие.
И никого не обвинишь ни в жестокости, ни в поспешности. Командующий эскадрой
вообще не знает, какие меры приняты и как наказан офицер, которого он ночью
и рассмотреть-то не мог. И командир линкора прав, так сурово наказывая,
потому что предупреждал ведь, учил, намекал, в лейтенантские головы вбивал
те самые пустячки и мелочи, интересоваться которыми так любят адмиралы.
Неделю назад, к примеру, поднялся командир на ют, Манцев подлетел к нему с
рапортом, а командир оборвал его вопросом: "Инкерманские створные?.." Манцев
радостно заорал: "274,5 -- 94,5 градуса, товарищ командир!" -- "Молодец! "
С самого начала, текли мысли Олега Манцева, можно было предугадать, что
поход будет тяжелейшим. За три часа до выхода в море на борт линкора один за
другим стали прибывать адмиралы. Все были нервными, взвинченными -- потому,
наверное, что главный инспектор Немченко в Севастополь не торопился, из
Одессы скакнул в Новороссийск, оттуда в Керчь. Первым на парадный трап
линкора ступил начальник штаба эскадры. Взбежав на палубу, он ткнул пальцем
в микроскопических размеров щепочку (возможно, ее и не было вовсе),