Анатолий Азольский. Затяжной выстрел -
30 >
-- Ровную! -- подтвердил Гущин сдавленно. Был он необыкновенно бледен,
и на бледном лице горели синие глаза.
-- Ведь что получается... -- воодушевленно продолжал Степа. -- Линкору
дают внезапную вводную на проведение стрельбы. Личный состав к стрельбе не
готовился, управляющий огнем проинструктирован не был... Тебя ведь не
инструктировали, Олежка? -- Н-нет...
-- Вот видишь. А ты отстрелялся. Честь и хвала. Тебе все обязаны. И еще
тебе скажу: слышал лично приказ командира собственными ушами, Валерьянову
сказано было - писать представление на тебя, на старшего лейтенанта...
Точно. -- Точно! -- вновь подтвердил Борис Гущин. Полтора года назад
появился он на линкоре. Был на Балтике помощником командира эсминца,
капитан-лейтенантом, и там же на Балтике был судом чести разжалован до
старшего лейтенанта. За что -- не говорил, и даже в каюте No 61 его ни о чем
не спрашивали, но догадывались, что постигла его кара, им не заслуженная,
потому что сам Милютин не хотел замечать то, что знали и видели все: большую
часть служебного времени старший лейтенант Борис Гущин, командир 7-й
батареи, проводит на койке, скрытой портьерою, громит оттуда всех и вся.
Глуховатый басок его вещал, как из гроба, да и сам Гущин гробом называл два
кубических метра каюты, в которых обитало его тело. Он мог молчать часами,
сутками, предохранительный колпачок зенитного снаряда, повисший на цепочке,
служил ему пепельницей, и когда о металл постукивала пластмасса мундштука,
Олег и Степан имели право спросить о чем-либо товарища.
-- Стыдно все-таки... -- не сдавался Олег. Стыд был и в том, что
сознавал он: смирился уже, но хочет подлость свою облагородить признанием,
поддержкой...
Одним прыжком одолел Гущин расстояние от койки до стола. Пальцы его