Анатолий Азольский. Облдрамтеатр (фрагмент) -
26 >
вдоль тела, правая согнута в локтевом суставе, пальцы держат
партийный билет, залитый кровью и выданный Октябрьским райкомом
ВКП(б) Мишиной Людмиле Парфеновне. Следов трупного окоченения
нет, груди вытянутой эллипсоидной формы с короткими
прямостоящими сосками..."
Увидел он ее утром в горотделе милиции -- живую, конечно,
и уж безо всяких следов трупного окоченения, ясную, свеженькую,
расточавшую улыбки знакомым и незнакомым, последних -- раз-два
и обчелся; злой, голодный Гастев узнал от нее, чтбо за нужда
заставила милицию силком тащить к себе почти полсотни человек,
не дав им выспаться в выходной день. Он и побриться не успел,
поднятый в семь утра бабаханьем милицейских сапожищ о дверь,
догадывался, что от него разит спиртным, отворачивался от
Мишиной, краем уха выслушивая бредни ее, какие-то бабские
причитания, и приглядывался к разношерстной публике, которую
просеивала милиция, отбирая наиболее годных. Кое-кого от
совещания уже освободили, в их число Гастев не попал и теперь
высматривал среди снующих милицейских начальников того, кому
можно угрожающе заявить о занятости преподавателя и абсолютной
ненужности его здесь. Мишину отпустили сразу, как и всех
вызванных женщин, начала срочного совещания ожидали мужчины,
самые крепкие и грамотные, кое-кого Гастев знал, и очень хорошо
знал, надо бы подойти к ним, но мешала прилипшая Мишина,
шепнувшая вдруг, что вчера ждала его у себя, ведь маленький
юбилей, ровно четыре года исполнилось. Сквозь зубы Гастев
сказал, что был у нее вчера после восьми, но не застал, а затем
спросил, о каком таком юбилейчике идет речь, и Мишина ответила,
гневно помолчав: "Четыре года с того дня, как ты объяснился мне
в любви..." Воздев глаза к прокуренному потолку и еле сдерживая