Анатолий Азольский. Облдрамтеатр (фрагмент) -
36 >
обнажил перед судьями грудь своей подзащитной в доказательство
того, что столь благородные формы не могут принадлежать женщине
со злым, направленным на осквернение Олимпа умыслом. "Вот!
Смотрите!" -- эффектно воскликнул Гиперид в манере Плевако, и
судьи оправдали болтушку Фрину. Но если бы ныне грудь Мишиной
предъявили суду для доказательства невиновности, то
оправдательного приговора не последовало бы, судьи грудь эту
сочли бы отягчающим вину обстоятельством: уж очень она не
советская, явно порочит пролетарскую культуру, и к самой
природе надлежало бы применить объективное вменение и осудить
ее за то, что вылепила она безмозглую пионервожатую в
пропорциях, кои восхитили бы эстетов прошлых веков.
Воспоминания о Мишиной притупили бдительность, минутой бы
раньше исчезнуть -- и не повстречался бы Гастеву потешный
младший лейтенант, возникший перед ним, еще одна внештатная
единица следствия. Нос как у Буратино, на боку планшетка, глаза
дурные, деревенские, фамилию свою назвал (запоминать ее Гастев
не собирался), руку держал у виска, ожидая "дальнейших
указаний", попахивало от него то ли навозом, то ли парным
молоком. От этого настырного и глупого так просто не
отвертишься, пришлось вместе с ним ехать в больницу, к трупам,
дело, оказывается, уже возбуждено районной прокуратурой, для
подмоги ей и послан прикомандированный к горотделу младший
лейтенант из глухого захолустья, из Калашина, откуда своим
ходом притопал час назад этот милиционер, оставив без присмотра
благословенный район: там давно уже восторжествовал коммунизм,
в сводках который год ничего, кроме угнанной коровы и
похищенного поросенка. И опыта никакого, надо полагать, у
сельского пинкертона нет, отчего и развил он в больнице бурную