Анатолий Азольский. Облдрамтеатр (фрагмент) -
4 >
сам он, вот что странно, будто не нынешний, не сиюминутный, а
прежний, ничуть не повзрослевший. Да, он, двадцативосьмилетний
мужчина, капитан запаса, награжденный десятью орденами и
медалями, трижды раненный, народный следователь после
института, а ныне преподаватель кафедры уголовного процесса,
он, побывавший в огне, крови и мерзости сражений, видевший
смерть и настрадавшийся вдоволь, он, Сергей Васильевич Гастев,
все еще мальчишка, он такой, что впору искать зеркало, глядеть
в него исступленно и в подражание Сане Арзамасцеву обзывать
себя обидными, позорными словами, потому что злопамятен, потому
что...
Нечто банное было в этих субботах -- облегчающее,
отмывающее и очищающее. Вошло в привычку и даже стало ритуалом
во все прочие дни таить в себе сладкую жуть суббот, в священный
же вечер отъехать от дома, где все назойливо кричит о
сиюминутности, как можно подальше, в ту часть города, где давно
не бывал, и в сумерках (особо желателен туман) идти по
малолюдной улице; бесплотными тенями прошмыгивают мимо
случайные прохожие -- как даты, события, эпохальные
происшествия, до которых сейчас, в эту именно субботу, нет
никакого дела, они лишние, они безынтересны, их день и час еще
не настал, но грянет календарное число -- и уже на другой
улице, в другую субботу заголосят немые тени; раздвинется
занавес -- и на сцене возникнут новые персонажи, на них, как бы
в кресле развалясь, и будет посматривать он, Гастев.
Тяжкой была суббота 27 августа 1949 года. Осветительная
ракета повисела над таким же днем десятилетней давности, но так
и не выхватила из желтого круга ничего крупного или
возбуждающего. Взвилась еще разок, залетев на год поближе, и
рассыпалась мелкими искрами над плоской землицей. Зато