Анатолий Азольский. Облдрамтеатр (фрагмент) -
41 >
прошлой осенью всерьез поухаживать за Людмилой Мишиной в сугубо
матримониальных целях; чем не идеальная пара, поговаривали в
городе, и тем не менее вдовец перебросился внезапно на другой
объект, учуял опасность, философская проблема формы и
содержания, столь блистательно не разрешенная в Мишиной,
напугала его до смерти, и прав, прав был обкомовец, увиливая от
брака: кристально чистая комсомолка Люся Мишина, став супругою,
вскоре неприятно поразилась бы однообразию постельных утех и со
свойственной ей решительностью показала бы великие возможности
женского тела, после чего ополоумевший муженек бросился бы с
жалобой или доносом -- в обком? в МГБ? И распалась бы молодая
семья, ячейка коммунистического общества, разведенная
комсомольско-партийная активистка в слезах приперлась бы к
Гастеву: "Ты сломал мне жизнь!.."
Щи доедены, кильки в томате показались вкуснее обычного,
послеобеденная папироса, при выключенном радио, позволила
продуктивно спланировать выходной день. Никаких, разумеется,
трамваев и автомашин "неопознанной марки", а бедолаге Синицыну
уже ничем не поможешь. Два часа на сон (пружина будильника
закручена до упора), подъем и целенаправленное чтение, вечерком
же можно смотаться в кино и вновь завалиться спать, тоже до
упора: первая лекция завтра -- в одиннадцать утра.
Гастев разделся, бросил в изголовье дивана подушку,
накрылся пледом (как и костюмы -- тоже из Вены) и погрузился в
глубокий сон.
Он спал минуту. Может быть, две. Приподнялся и сел,
стараясь не дышать и не двигаться, чтоб не скрипнул диван.
Тишина в квартире была не беззвучием всегда попискивающих и
постанывающих предметов, а состояла из неощущаемой ваты, в ней
и надо было двигаться, одеваться и думать, потому что и в ГАИ,