Анатолий Азольский. Облдрамтеатр (фрагмент) -
6 >
посматривая на оппортунистический ХПФ, переполненный
"интеллигентами" и "евреями". Сергей Гастев у матери пытался
узнать, какое проклятье нависло над их семьей, отец-то, рабочий
из мещан, посланный партией на бухгалтерские курсы и ставший
поэтому служащим, ни в каких оппозициях не состоял, чист как
младенец, мать же с девчоночьего возраста бегала вдоль ткацких
станков, и сына родители воспитали примерным пионером и
комсомольцем. Уже в войну, заехав домой после госпиталя,
выпытал он все-таки у отца, в чем грех. В середине 30-х годов
или чуть позже пришла на заводе пора всем исповедоваться,
выкладывать коллективу слабости свои, вредящие
общепролетарскому делу. Каялись кто в чем горазд, хлестая себя
обвинениями в непреднамеренном вредительстве, и отец, праведный
до тошноты и скуки, не нашел ничего лучшего, как брякнуть:
грешен, служил под знаменами царских генералов. Так и влетели в
протокол слова эти, ничего вообще не значащие, поскольку в
царской армии служили солдатами миллионы мужчин. Но словечко-то
произнеслось, словечко-то записалось, и какой-то товарищ,
сидевший на анкетах и протоколах, службу в царской армии
признал предосудительной, хотя никакой вины за отцом не было:
советская власть такую службу не считала преступной, а
инвалидам империалистической войны выплачивалась пенсия. Но еще
до разговора с отцом к Гастеву пришло осознание: власть дурна,
криклива, злобна и склонна законопослушного обывателя считать
объектом уголовного преследования, даже если тот ничегошеньки
не совершил и живет тишайшей мышью. Дурная власть -- надо это
признать и на этом утвердиться. Дурная: никогда толком не
уразумеешь, чего она хочет и на кого ткнет пальцем ("Вот он --
сын беляка!"). То ли сама власть рождала исключительно для себя