Анатолий Азольский. Кровь -
20 >
цивильное, чтоб толкаться, не вызывая подозрений, на рынке, на вокзале,
возле биржи труда, которая, кажется, могла служить идеальным почтовым
ящиком. Весь пятидесятиметровый забор у биржи с обеих сторон обклеен
стонами, криками о помощи и зовами вечной любви и дружбы. "Кто знает о
Михасе Бобрище из Луцка, пусть что напишет..." "Дорогой мой! По-прежнему
твоя и жду там, где мы расстались. Фруза". "Мать! Не ищи меня на красной
бумаге. Ваня". (В генерал-губернаторстве списки расстрелянных печатались на
красной бумаге.) Забор и посмеивался, меняя отрез на обрез; со скидкой
продавалась веревка для ухода в мир иной.
Существовал и срок давности, по которому аннулировались некоторые
отвисевшие свой срок объявления, но их срывали или заклеивали другим
посланием так, чтоб хоть пара слов сохранялась - как прядь волос, по которой
мать найдет дитя. (Всю левобережную часть города изучил Виктор Скарута, лишь
с Берестянами, промышленным пригородом, не захотел знакомиться: опасной,
противной советской жизнью несло от кирпичных и деревянных домов!..) Забор
взывал безмолвно, зато рынок гудел сотнями голосов. Продавали и покупали
все, что можно унести, съесть или выпить. Раненые убегали из госпиталей в
халатах, патрулей не боялись, группками бродили трипперитики, коих всегда
полно в тылу и которые едким базарным самогоном продлевали лечение: да кому
хочется вместе с последним, шестнадцатым, порошком сульфидина получить
направление на фронт?.. Городские и гарнизонные власти будто забыли о том,
что большевики могут вдребезги разнести армейскую группировку западнее
Смоленска и вонзиться танковыми клиньями в Белоруссию. Зато помнили, как
совсем недавно Вислени наставлял окружных начальников: "Мы не можем