Питер Бигл. Соната Единорога -
74 >
Единственным человеком, с которым Джой заговорила об этом, был Джон
Папас. На следующий день Джой сидела в магазинчике и тщательно, как учил
Папас, сортировала упаковки с новыми скрипичными струнами. В какой-то момент
она подняла голову и увидела, что старый грек, ссутулившись, стрит у окна и
смотрит на улицу.
- Глупец, - пробормотал он, обращаясь скорее к себе, чем к Джой. - Ты
упустил случай, старый дурень.
У Джой чуть не вырвалось: "Он вернется!" - но девочка вовремя прикусила
язык. Потом, повинуясь внезапному порыву, Джой положила коробку со струнами
и подошла к синтезатору - Папас на всякий случай держал в запасе несколько
штук.
- Мистер Папас, послушайте минутку, - обратилась она к старому греку и
начала медленно, по памяти подбирать одну из мелодий, часто звучавших в
Закатном лесу после наступления ночи.
Левой рукой Джой неуклюже пыталась изобразить сопровождающую тему.
Импровизированная аранжировка получалась какой-то рваной - Джой могла пока
что лишь предполагать, какие из созвучий Вудмонта в состоянии передать
мелодии и ритмы Шей-раха. Импровизация длилась долго, но по мере того, как
музыка все отчетливее звучала в душе у девочки, руки слушались все хуже.
"Нет, неправильно, не так! Чушь какая выходит! Тебе должно быть стыдно!" Но
даже это неуклюжее подражание настолько захватило Джой, что она потеряла
ощущение времени. Девочка прекратила играть лишь после того, как открыла
глаза и увидела, что Джон Папас беззвучно плачет.
Слезы взрослых всегда ввергали Джой в смущение и замешательство.
Девочка поспешно вернулась на прежнее место и взялась за прерванную работу.
- Оставь струны, - хрипло произнес Папас. - Оставь. Пора начать
записывать твои штуки, малышка. Не знаю, где ты их берешь, но пора их