Питер С.Бигль. Песня трактирщика -
98 >
мере, так считается в тех краях, где я вырос. Ньятенери вышла на порог и прислонилась к косяку, неуклюже ощупывая левую руку правой. Она спросила меня, резко, но не сердито: - Как вышло, что воду принес ты, а не Маринеша? Я просила ее. - Я ее не видел, - ответил я. - Я встретился с тем стариком - знаешь его? Такой, с белыми усами? - и он сказал, что ты поручила это мне. Может, он просто перепутал? Он действительно очень старый. - А-а! - сказала Ньятенери и молчала до тех пор, пока я в третий раз не спросил про Голубоглазого и Криворотого. Тогда она подошла, присела на корточки напротив меня, заглянула мне в глаза и мягко положила раненую руку мне на затылок. - Россет, - сказала она, - чего я терпеть не могу, так это врать человеку, который только что спас мне жизнь. Пожалуйста, не заставляй меня это делать. Ее изменчивые глаза казались серебристыми полумесяцами в свете луны. - Всюду тайны! - проворчал я, осмелев настолько, что решился передразнить ее. Но почувствовал себя польщенным, как ребенок, которому доверили взрослую тайну, которому дали понять, что мир не ограничивается его детской. - Ладно, не буду, - сказал я, - но только ты когда-нибудь должна мне рассказать о них. Она кивнула, очень серьезно сказав: - Обещаю. Ее рука была горячей, горячей, как руки Голубоглазого, когда он держал меня за горло. Казалось, это было так давно... Я спросил ее, сильно ли болит рука. - Болит, конечно, но могло бы быть и хуже, - ответила она. - Как и твой нос. И она поцеловала меня в нос, а потом еще раз, очень быстро, в губы. - Идем, - сказала она, - нам придется помочь друг другу дойти до трактира. У меня такое ощущение, словно мне сто лет. Я обошел баню, подобрал ведра. Когда я вернулся, Ньятенери стояла,