Владимир Набоков. Сестры Вейн -
5 >
отчего черты лица погрубели, причем прелесть его еще больше
пострадала оттого что она накрасила все что только можно было
накрасить, так что бледные десны зубов между потрескавшимися
вишнево-красными губами, да еще разбавленные синие чернила глаз
под тушью подведенными веками были единственными доступами,
через которые ее краса приоткрывалась взгляду.
Назавтра, разложив неказистые тетради в азбучном порядке,
я погрузился в хаос почерков и преждевременно наткнулся на
сочинения Валевской и Вейн, чьи тетрадки я почему-то положил
сверху. Первая по случаю экзамена разстаралась, и ее руку еще
можно было с грехом пополам разобрать, но работа Сивиллы являла
собой всегдашнюю смесь нескольких демонических почерков. Она
начала писать очень бледным и очень твердым карандашом, который
вытеснял глубокие рубцы на обороте листа, но на лицевой стороне
не оставлял сколько-нибудь существенных следов. К счастью,
грифель скоро обломился, и Сивилла продолжала писать другим,
более темным карандашом, и постепенно дошла до такой толщины
размытых линий, что казалось она пишет почти что углем, к
которому примешивались следы губной помады из-за того, что она
слюнила тупой кончик грифеля. Ее сочинение, хотя оно было и
хуже, чем я предполагал, хранило все признаки отчаянного
старания, с подчеркиваниями, перестановками частей текста,
необязательными сносками - словно бы она положила себе
покончить со всеми делами самым достойным образом. Потом она
заняла у Мэри Валевской автоматическое перо и дописала: "Cette
examain est finie ainsi que ma vie. Adieu, jeunes filles!
Пожалуйста, Monsieur le Professeur, скажите ma soeur, что
Смерть не лучше, чем D с минусом, но все-таки лучше, чем Жизнь
минус Д."
Я безотлагательно телефонировал Цинтии, и она сказала мне,