Владимир Набоков. Весна в Фиальте -
11 >
выдумывать, что проку в выдумке; и, не убоясь его издевательски
любезного взгляда, я ему признался однажды, что будь я
литератором, лишь сердцу своему позволял бы иметь воображение,
да еще, пожалуй, допускал бы память, эту длинную вечернюю тень
истины, но рассудка ни за что не возил бы по маскарадам.
О ту пору, когда я встретился с ним, его книги мне были
известны; поверхностный восторг, который я себе сперва
разрешал, читая его, уже сменялся легким отвращением, В начале
его поприща еще можно было сквозь расписные окна его
поразительной прозы различить какой-то сад, какое-то
сонно-знакомое расположение деревьев... но с каждым годом
роспись становилась все гуще, розовость и лиловизна все
грознее; и теперь уже ничего не видно через это страшное
драгоценное стекло, и кажется, что если разбить его, то одна
лишь ударит в душу черная и совершенно пустая ночь. Но как он
опасен был в своем расцвете, каким ядом прыскал, каким бичом
хлестал, если его задевали! После вихря своего прохождения он
вставлял за собой голую гладь, где ровнехонько лежал бурелом,
да вился еще прах, да вчерашний рецензент, воя от боли, волчком
вертелся во прахе. Гремел тогда по Парижу его "Passage а
niveau", он был очень, как говорится, окружен, и Нина (у
которой гибкость и хваткость восполняли недостаток образования)
уже вошла в роль, я не скажу музы, но близкого товарища
мужа-творца; даже более: тихой советницы, чутко скользящей по
его сокровенным извилинам, хотя на самом деле вряд ли одолела
хоть одну из его книг, изумительно зная их лучшие подробности
из разговора избранных друзей. Когда мы вошли в кафе, там играл
дамский оркестр; я мимоходом заметил, как в одной из граненых
колонн, облицованных зеркалами, отражается страусовая ляжка