Владимир Набоков. Весна в Фиальте -
18 >
было тревожно, оттого что я как-никак принимал Нинину жизнь,
ложь и бред этой жизни. Мне было тревожно, оттого что, несмотря
на отсутствие разлада, я все-таки был вынужден, хотя бы в
порядке отвлеченного толкования собственного бытия, выбирать
между миром, где я как на картине сидел с женой, дочками,
доберман-пинчером (полевые венки, перстень и тонкая трость),
между вот этим счастливым, умным, добрым миром... и чем?
Неужели была какая-либо возможность жизни моей с Ниной, жизни
едва вообразимой, напоенной наперед страстной, нестерпимой
печалью, жизни, каждое мгновение которой прислушивалось бы,
дрожа, к тишине прошлого? Глупости, глупости! Да и она,
связанная с мужем крепкой каторжной дружбой... Глупости! Так
что же мне было делать, Нина, с тобой, куда было сбыть запас
грусти, который исподволь уже накопился от повторения наших как
будто беспечных, а на самом деде безнадежных встреч!
Фиальта состоит из старого и нового города; но между собой
новый и старый переплелись... и вот борются, не то чтобы
распутаться, не то чтобы вытеснить друг друга, и тут у каждого
свои приемы: новый борется честно пальмовой просадью, фасадом
меняльной конторы, красным песком тенниса, старый же из-за угла
выползает улочкой на костылях или папертью обвалившейся церкви.
Направляясь к гостинице, мы прошли мимо еще не достроенной, еще
пустой и сорной внутри, белой виллы, на стене которой: опять
все те же слоны, расставя чудовищно-младенческие колени, сидели
на тумбищах; в эфирных пачках наездница (уже с надрисованными
усами) отдыхала на толстом коне; и клоун с томатовым носом шел
по канату, держа зонтик, изукрашенный все теми же звездами:
смутное воспоминание о небесной родине циркачей. Тут, в
бельэтаже Фиальты, гораздо курортнее хрустел мокрый гравий, и