Владимир Набоков. Весна в Фиальте -
2 >
всегда присутствующую на ясном севере моего естества, всегда
плывущую рядом со мной, даже сквозь меня, а все-таки вне меня,
систему счастья.
Со ступеньки встал и пошел, с выпученным серым, пупастым
животом, мужского пола младенец, ковыляя на калачиках и
стараясь нести зараз три апельсина, неизменно один роняя, пока
сам не упал, и тогда мгновенно у него все отняла тремя руками
девочка с тяжелым ожерельем вокруг смуглой шеи и в длинной, как
у цыганки, юбке. Далее, на мокрой террасе кофейни официант
вытирал столики; с ним беседовал, опершись с моей стороны на
перила, безнадежно усатый продавец сложных, с лунным отливом,
сластей в безнадежно полной корзине. Моросить не то перестало,
не то Фиальта привыкла, и уже сама не знала, чем дышит, влажным
ли воздухом или теплым дождем. На ходу набивая из резинового
кисета трубку, прочного вывозного сорта англичанин в клетчатых
шароварах появился из-под арки и вошел в аптеку, где за стеклом
давно изнемогали от жажды большие бледные губки в синей вазе.
Боже мой, какое я ощущал растекающееся по всем жилам
наслаждение, как все во мне благодарно отзывалось на шорохи,
запахи этого серого дня, насыщенного весной, но в себе еще ее
не чующего! Голова у меня была прозрачна после бессонной ночи;
я все понимал: свист дрозда в миндальном саду за часовней, и
мирную тесноту этих жилых развалин вместо домов, и далекое за
вуалью воздуха, дух переводящее море, и ревнивый блеск
взъерошенных бутылочных осколков по верху стены (за ней
штукатурная гордость местного богатея), и объявление цирка, на
эту стену наклеенное; пернатый индеец, на всем скаку выбросив
лассо, окрутил невозможную зебру, а на тумбах, испещренных
звездами, сидят одураченные слоны.
Тот же англичанин теперь обогнал меня. Мельком, заодно со