Владимир Набоков. Весна в Фиальте -
22 >
понравилась старая каменная лестница, и мы полезли наверх, и я
смотрел на острый угол Нининого восходящего шага, когда,
подбирая юбку, чему прежде учила длина, а теперь узость, она
поднималась по седым ступеням; от нее шло знакомое тепло, и,
поднимаясь мыслью рядом с ней, я видел нашу предпоследнюю
встречу, на званом вечере в парижском доме, где было очень
много народу, и мой милый Друг Jules Darboux, желая мне оказать
какую-то тонкую эстетическую услугу, тронул меня за рукав,
говоря: "Я хочу тебя познакомить...", и подвел меня к Нине,
сидевшей в углу дивана, сложившись зетом, с пепельницей у
каблучка, и Нина отняла от губ длинный бирюзовый мундштук и
радостно, протяжно произнесла: "Нет!", и потом весь вечер у
меня разрывалось сердце, и я переходил со своим липким
стаканчиком от группы к группе, иногда издали глядя на нее (она
на меня не глядела), слушал разговоры, слушал господина,
который другому говорил: "смешно, как они одинаково пахнут,
горелым сквозь духи, все эти сухие хорошенькие шатеночки", и,
как часто бывает, пошлость, неизвестно к чему относившаяся,
крепко обвилась вокруг воспоминания, питаясь его грустью.
Поднявшись по лестнице, мы очутились на щербатой площадке:
отсюда видна была нежно-пепельная гора в. Георгия с собранием
крапинок костяной белизны на боку (какая-то деревушка); огибая
подножье, бежал дымок невидимого поезда и вдруг скрылся; еще
ниже виден был за разнобоем крыш единственный кипарис, издали
похожий на завернутый черный кончик акварельной кисти; справа
виднелось море, серое, в светлых морщинах. У ног наших валялся
ржавый ключ, и на стене полуразрушенного дома, к которой
площадка примыкала, остались висеть концы какой-то проволоки...
я подумал о том, что некогда тут была жизнь, семья вкушала по